«Ценности не передаются как знания;
они возникают в пространстве интерпретации и выбора».
«Ценности существуют ровно настолько, насколько они переживаются»
Поль Рикёр 

«Ценности не существуют вне поступка;
они живут только в ответственной позиции человека»
Михаил Бахтин 

«Традиция — это не поклонение праху,
а сохранение огня»
Томас С. Элиот

 

Первый выпуск блога ректора ТГУ Эдуарда Галажинского в новом году посвящён разговору о ценностях, проблеме принятия их современными молодыми людьми и какую роль в этом играет университет. 

— Эдуард Владимирович, в январе обычно говорят о планах: что запускаем, что усиливаем, какие приоритеты ставим. А у нас год начинается с разговора о ценностях. Почему?

— Потому что планы без смысла очень быстро превращаются в инерцию. Можно грамотно расписать дорожные карты, разложить год по кварталам, назначить ответственных, определить показатели — и в какой-то момент обнаружить, что движение есть, а настоящего понимания направления нет. Внешне всё может выглядеть вполне благополучно, но внутри начинает накапливаться усталость и ощущение пустоты. Начало года — редкий момент относительной паузы. Не в том смысле, что ничего не происходит, а в том, что ещё не набрано до конца ускорение и повседневная срочность. И в этой паузе появляется возможность задать себе и другим вопросы, которые в обычном режиме часто откладываются. Среди них и вопросы о ценностях; о том, что для нас принципиально допустимо, а что — нет, даже если это кажется выгодным или эффективным. Для меня разговор о ценностях — это разговор о внутренних критериях и границах. Университет — это ведь не сервис по выдаче дипломов. Это место, где у молодого человека постепенно формируется внутренний каркас: способность думать, выбирать и отвечать за свой выбор. Если мы начинаем год только с обсуждения планов, мы рискуем говорить о средствах, забывая про цель и ради чего она поставлена.

— Что именно вы хотели бы «настроить» в начале года — в себе и в университете?

— Способность удерживать смысл в повседневности, чтобы год не превратился в бесконечный бег по кругу задач, а оставался движением, в котором люди понимают, зачем они здесь и что для них действительно важно — в профессии, в человеческих отношениях, в отношении к стране и к себе. Второе — внимание к норме. В университете многое решается не приказами и не стратегическими документами, а тем, что считается нормальным в повседневной жизни. Например, тем, как мы спорим, как относимся к ошибке — как к провалу или как к опыту; как реагируем на слабого и как на сильного. Допускаем ли неудобную позицию или стараемся её как можно быстрее сгладить. Это и есть ценностная ткань университета. Она не всегда видна и проговаривается вслух, но именно она определяет атмосферу, в которой живут студенты и преподаватели. Молодёжь очень чувствительна к этому. Она мгновенно считывает, где разговор ведётся всерьёз, а где — формально, «для галочки».

Мне кажется, что один из вопросов, который стоит задавать себе в начале нового года, звучит так: мы по-прежнему удерживаем сложность — или уже начинаем упрощать реальность до удобных для нас представлений? Потому что в упрощении ценности очень быстро превращаются в лозунги и инструмент давления. А в сложности они остаются опорой, помогающей ориентироваться в самых непростых ситуациях. Если ценности откладывают «на потом», они всё равно возвращаются, но уже не как осознанный выбор, а в виде последствий. Где-то в форме конфликтов. Где-то в виде недоверия. Где-то в ощущении у студентов, что университет — это просто система процедур, а не пространство взросления. И вот этого сценария очень хотелось бы избежать.

— Можно ли сказать, что университет сегодня отвечает не только за образование, но и за внутреннюю устойчивость человека?

— Я бы сказал так: университет не может взять на себя ответственность за всю жизнь человека. Но он может дать очень важный опыт — опыт осмысленного отношения к себе, к знаниям и к миру. Это не гарантирует правильных решений, но формирует привычку задавать вопросы и видеть последствия. Современный мир очень быстро меняется. В нём много неопределённости, шума, противоречий. В такой ситуации особенно важно, чтобы у человека были внутренние ориентиры. Не навязанные, а выработанные. Университет — одно из немногих мест, где этот процесс может происходить относительно безопасно, без давления и спешки. Если университет сохраняет способность быть пространством честного разговора, не упрощающего, не манипулятивного, тогда ценности не нужно специально «воспитывать». Они начинают складываться естественно. И, возможно, именно в этом сегодня заключается одна из ключевых задач университета.

— Когда разговор заходит о ценностях и влиянии университета на молодёжь, довольно быстро появляется слово «манипуляция». Его часто используют как обвинение. Насколько вообще корректно так ставить вопрос?

— Хотим мы того или нет, манипуляция как один из способов влияния — это неотъемлемая часть человеческого общения. Мы все так или иначе влияем друг на друга. Родители на детей, учителя на учеников и так далее. И дети, и ученики, в свою очередь, тоже влияют на родителей и учителей и часто весьма успешно. Это нормальная, живая ткань социальных отношений. Но нужно различать влияние как социально-психологическое воздействие, при котором его цели прозрачны и очевидны для всех участников коммуникации, и влияние как манипуляцию, при которой игра идёт «втёмную» для того, кем пытаются манипулировать. Поэтому вопрос не в том, есть ли манипуляция или нет. Она есть всегда. Вопрос в другом: с какой целью она осуществляется, насколько она осознаётся и есть ли у человека возможность её распознать и отрефлексировать. Поэтому с психологической точки зрения самая проблемная форма влияния — это влияние скрытое, неосознаваемое. То есть, когда человеку кажется, что он свободно принимает решения, а на самом деле его аккуратно подталкивают в нужную сторону, не оставляя пространства для вопроса и сомнения. Именно здесь возникает риск и для личности, и для общества.

— То есть задача университета — не устранить влияние, а сделать его прозрачным?

— Именно. Университет не может и не должен быть стерильным пространством, где никто ни на кого не влияет. Это утопия. Но университет может быть пространством, где влияние проговаривается, обсуждается и становится предметом осмысления. В этом и заключается принципиальное отличие образования от манипуляции как скрытой формы влияния. Образование расширяет сознание и даёт инструменты различения. Манипуляция его сужает и старается сделать эти инструменты ненужными. Когда мы говорим со студентами о сложных темах — истории, культуре, политике, технологиях, мы неизбежно на что-то в них влияем. Но если при этом мы оставляем право на вопрос, на несогласие и собственный вывод, это влияние становится развивающим, а не подавляющим. И здесь университету очень важно быть честным с самим собой и сохранять в своём сообществе людей, имеющих разные точки зрения и позиции относительно одних и тех же важных вопросов. Если мы декларируем ценности, но не допускаем обсуждения, мы фактически воспроизводим ту же модель скрытого давления, против которой вроде бы выступаем. А молодёжь такие противоречия чувствует очень быстро.

— Вы не боитесь, что такой подход выглядит слишком «неуправляемым»?

— Наоборот. Я боюсь управляемости без смысла. Управляемый человек без внутренних критериев — это риск и для него самого, и для общества. Университет не должен производить удобных людей. Он должен помогать формироваться ответственным. Ответственность — это ведь не послушание, это способность соотносить свои действия с последствиями. Понимать, что выбор всегда имеет цену, которую придётся платить самому, а не перекладывать на систему или обстоятельства. Если мы говорим о ценностях всерьёз, то должны быть готовы к тому, что они проявляются не в словах и лозунгах, а в ситуациях выбора. Когда можно промолчать, но берёшь на себя риск сказать. Или, скажем, когда можно спрятаться за формальную роль, но выходишь за её пределы. И здесь университет может дать очень важный опыт безопасной, но реальной ответственности. Не имитацию, не «воспитательное мероприятие», а ситуацию, в которой от человека действительно что-то зависит.

— Вы имеете в виду такие практики, как волонтёрство, проекты, участие в общественной жизни?

— Да, но с важной оговоркой. Любая практика может превратиться в формальность, если она существует сама по себе. Волонтёрство ради отчёта ничем не лучше формальной лекции о ценностях. Важно не количество мероприятий, а качество включённости. Когда человек сталкивается с реальной задачей, реальными людьми, реальными последствиями своих решений, то ценности перестают быть абстракцией и проверяются на прочность. И иногда это болезненно, но без этого взросления не происходит. Для университета здесь важно не подменять опыт инструкцией и не превращать живую ситуацию в заранее прописанный сценарий. Нужно создать пространство, в котором человек может ошибаться, делать выводы и меняться. Конечно, это требует доверия и к студентам, и к преподавателям.

В этом смысле разговор о ценностях — это разговор о доверии как институциональной норме. О том, готовы ли мы признать студента субъектом, а не объектом воздействия. Если готовы, тогда у этого разговора есть шанс быть честным и живым. Если нет, то он так и останется набором правильных слов.

— Сегодня много говорят о манипуляциях в цифровой среде. Как это меняет ответственность университета?

— Существенно. Потому что значительная часть влияния на молодого человека сегодня происходит вне университетских стен: через алгоритмы, ленты, рекомендательные системы, ИИ. И в отличие от университетского разговора, это влияние, как правило, не проговаривается и не рефлексируется. В этой ситуации у университета возникает новая задача: научить распознавать влияние. Не только чужое, но и собственное. Понимать, какие эмоции, смыслы и реакции у тебя вызывают тексты, образы, технологии. Задавать себе вопрос: почему мне это кажется убедительным? на каких основаниях я принимаю то или иное объяснение мира? Это, по сути, и есть работа с ценностями в современном виде. Не навязывание «правильной позиции», а формирование способности видеть рамки, в которых эта позиция возникает. Если человек это умеет, он становится гораздо менее уязвимым для грубых и тонких форм манипуляции и со стороны людей, и со стороны технологий.

О многих из этих проблем, касающихся формирования ценностного потенциала молодого поколения, мы говорили на семинаре в Севастополе, организованном в конце октября по личной инициативе министра высшего образования и науки РФ Валерия Фалькова. Незадолго до этого он отметил, что у каждого, кто получает высшее образование в России, должны, среди прочих, сформироваться и знания, имеющие мировоззренческий характер, позволяющие воспитывать у студентов осознанный патриотизм. И для этого необходимо разработать единые подходы для создания социогуманитарной части «ядра», которое станет одним из ключевых принципов новой модели высшего образования.

Семинар многое «подсветил» в этом плане, как и посещение музейного комплекса «Новый Херсонес».

— Что именно в этом опыте оказалось для вас принципиально важным?

— Сам характер разговора. Мы говорили не столько про учебные планы и перечни дисциплин, сколько про взросление. О том, что делает человека устойчивым в ситуации, когда мир меняется быстрее, чем обновляются инструкции. По привычке мы часто думаем об университете только как о месте передачи знаний и формирования компетенций. Это по-прежнему важно. Но сегодня всё очевиднее, что знания без внутреннего стержня — рискованная комбинация. Человек может быть сильным специалистом, владеть сложными инструментами, принимать технически безупречные решения, но при этом оставаться внутренне не собранным, легко внушаемым, не различающим границы допустимого. А с учётом технологических возможностей, которыми мы сегодня располагаем, и особенно искусственного интеллекта, цена таких искажений становится слишком высокой. Поэтому разговор о гуманитарном ядре — это не история про «добавить несколько гуманитарных курсов». Это разговор о том, что выпускник уносит с собой из университета как человек. Какие ориентиры у него остаются, когда он выходит за пределы аудитории и сталкивается с ситуациями, где нет готовых ответов и правильных формул.

Для меня было принципиально, что этот разговор не был гладким. В нём участвовали люди с разными взглядами и разными интеллектуальными традициями, представляющие разные сферы жизни нашего общества. В частности, были философ Александр Дугин, руководитель проекта «ДНК России» Андрей Полосин, митрополит Симферопольский и Крымский Тихон, министр высшего образования и науки РФ Валерий Фальков. Фигуры, которые задают разные оптики, вызывающие разную реакцию. И это нормально. Потому что, если разговор о ценностях не вызывает напряжения, значит, он поверхностный или формальный. Основания всегда задевают.

— В чём, на ваш взгляд, заключалось основное различие позиций?

— В способе описания опоры. Почти все сходились в одном: опора необходима. Но дальше начинались расхождения. Для кого-то эта опора прежде всего связана с духовной традицией, для кого-то — с государственностью, для кого-то — с философской школой и культурой мышления. И здесь возникает соблазн: как можно быстрее всё это зафиксировать в виде документа, формулы, концепции. Однако, сколько бы мы ни писали программ и концепций, гуманитарное ядро начнёт работать только тогда, когда станет частью повседневной университетской жизни. Когда преподаватель перестаёт «отчитывать дисциплину» и начинает говорить со студентом как со взрослым человеком, то есть с уважением к его уму и свободе. Когда сложные вопросы не выносятся за скобки как «опасные», а становятся предметом спокойного, аргументированного обсуждения.

Есть ещё один момент. Мы часто понимаем гуманитарное ядро как некий обязательный набор предметов. В таком виде оно мгновенно считывается молодёжью как формальность. Я бы сформулировал иначе: гуманитарное ядро — это совокупность проблемных вопросов, без обсуждения которых образование превращается в «сервисное» обслуживание навыков. История, философия, культура, этика, основы права, понимание государства — это не дополнительная нагрузка ради диплома. Это инструменты понимания контекста и последствий собственных решений. Особенно это важно для тех сфер, где решения напрямую влияют на людей. Инженер должен понимать не только, как работает система, но и что произойдёт с людьми, если эта система даст сбой. Специалист в сфере IT должен видеть не только алгоритм, но и социальные эффекты его внедрения. Это и есть профессиональная зрелость.

— Создаётся впечатление, что вас сегодня тревожит не столько дефицит знаний, сколько размывание критериев.

— Именно. Мы живём в такое время, когда очень многое объявляется относительным. Даже базовые понятия — достоинство, ответственность, верность, справедливость — иногда звучат так, будто это просто слова без устойчивого значения. Для взрослого человека это уже непросто, а для молодого тем более. Он может сомневаться, спорить, искать — это нормально. Но если вокруг только шум, ирония и постоянное обесценивание, внутри довольно быстро возникает пустота. И вот здесь университет несёт особую ответственность. Мы обязаны сохранять культуру различения. Культуру аргументации. Культуру уважения к сложным вопросам. Если этого не делать, мы получим высококвалифицированных людей, которые не понимают, что делать со своей компетентностью, кроме как монетизировать её любыми доступными способами.

В этом смысле гуманитарное ядро — своего рода иммунная система. Оно не даёт готовых ответов, но формирует способность отличать содержание от имитации, свободу от манипуляции, ответственность от удобного ухода в нейтралитет. Человек, который умеет думать, читать тексты глубже первого слоя, видеть подмены, становится менее управляемым и более свободным. А свобода без ответственности быстро превращается в хаос. Именно поэтому классический университет сегодня оказывается на передней линии. У нас есть всё, чтобы это ядро было живым: сильные гуманитарные школы, философия, психология, культурология, история, право. Но есть и риск — успокоиться и решить, что раз всё это существует институционально, значит, задача выполнена. Это не так. Гуманитарное ядро не живёт «в отдельной коробке». Оно либо встроено во всю образовательную ткань, либо не работает.

— Выше вы упомянули посещение храмово-музейного комплекса «Новый Херсонес» и что он, как и сам семинар, «подсветил» что-то важное.

— Да, конечно. Потому что пространство тоже говорит. Иногда даже сильнее, чем слова. Мы можем обсуждать ценности в любом месте. Но когда ты говоришь о них там, где буквально всё собрано как переживание истории, внимание включается по-другому. Ты начинаешь воспринимать тему не как абстрактную, а как личную. «Новый Херсонес» — не музей в привычном смысле, то есть не витрина с экспонатами и подписями к ним. Это пространство, устроенное как увлекательный маршрут. История здесь не столько сообщается, сколько проживается. И это принципиально важно, если мы говорим о ценностях. Их невозможно «вложить» в человека только словами. Они начинают работать тогда, когда он сам внутренне с ними встречается. Не когда ему объяснили, что правильно, а когда он увидел, сопоставил, почувствовал, сделал вывод. То есть нужны не только «точки кипения», как пространства коммуникаций между представителями власти, бизнеса и образования с целью развития технологического лидерства страны, но и «точки опоры» как специально выстроенные пространства для обсуждения и проживания её истории, культуры и духовных оснований. В этом плане «Новый Херсонес» даёт нам прекрасные примеры таких «точек опоры».

К слову сказать, меня там зацепила одна почти бытовая деталь: бетонное покрытие с керамической крошкой из настоящих античных осколков. Ты буквально идёшь по истории. Не рядом с ней, не «по учебнику», а по ней — шаг за шагом. И это очень сильная метафора того, как вообще должны работать ценности. Идя по «античным» дорожкам «Нового Херсонеса», я поймал себя на мысли, что в университетах мы часто выносим разговор о ценностях в отдельный раздел: «воспитательная работа», «мероприятия», «торжественные даты». А здесь ценности встроены в саму логику движения: куда ты идёшь, где останавливаешься, на что смотришь, как выстраивается маршрут. Это сильный педагогический ход.

Для справки:

Музейно-храмовый комплекс «Новый Херсонес» в Севастополе — один из крупнейших российских культурно-исторических проектов, созданный по поручению Президента России Владимира Путина. 20 августа 2021 года митрополит Симферопольский и Крымский Тихон освятил закладной камень будущего музейно-храмового комплекса. Его площадь составляет около 24 гектаров, и за полтора года работ здесь появились более 30 объектов, включающих музеи и публичные пространства. Строительство завершилось летом 2024 года. Официальное освящение и открытие комплекса прошло 28–30 июля того же года. Проект реализован в исторической части Севастополя вблизи археологического заповедника Херсонес Таврический — территории, где по преданию был принят акт Крещения Руси в 988 году.

Комплекс включает несколько музеев:

• Музей христианства, посвящённый истории религии и её влиянию на культуру;

• Музей античности и Византии;

• Музей Крыма и Новороссии с более 20 экспозиционными залами и мультимедийными инсталляциями, знакомящими посетителей с ключевыми событиями истории региона — от древности до наших дней.

Одной из архитектурных особенностей комплекса стали интерактивные мультимедийные зоны, а также плавные пандусы под куполом здания, позволяющие посетителям подниматься и одновременно погружаться в историю через последовательность инсталляций. Проект включает элементы театрализованных исторических программ: здесь проходят спектакли, исторические шествия и музыкальные события, что делает музей не только хранилищем артефактов, но и пространством переживания истории. Во время подготовки территории были проведены масштабные археологические исследования с обнаружением более 6–7 млн артефактов разных эпох, что само по себе является редким событием для подобных культурно-исторических проектов.
По материалам источников: эл. газет «Ведомости» и «Симбирская епархия»

 

— Но ведь подобные, специально спроектированные, пространства всегда балансируют на грани: форма может начать заменять смысл. Вас это не насторожило?

— Конечно, такой риск есть. Современная визуальная культура легко «съедает» содержание. Мы живём в эпоху впечатлений, и, если пытаться конкурировать с индустрией развлечений, университет всегда проиграет. И это нормально, потому что это не наша функция. Но в «Новом Херсонесе» эмоция работает не вместо смысла, а как вход к нему. Здесь нужно отдать должное митрополиту Симферопольскому и Крымскому Тихону, благодаря которому в этом музейно-храмовом комплексе найдены и реализованы новые форматы коммуникации с посетителями и, прежде всего, молодыми людьми, нацеленные на формирование у них глубокого интереса к истокам российской духовности –– патриотизму, крепкой семье, приоритету духовного над материальным, служении Отечеству и исторической памяти. Эти форматы предполагают сильные эмоциональные переживания от созерцания различных инсталляций, театрализаций и даже участия в них. Свою роль играют и прекрасные природные ландшафты, архитектура, возможность прикоснуться к историческим артефактам и так далее.

То есть форма здесь — это «дверь». Если она открылась, дальше начинается работа мышления и новый разговор. И вот это уже зона ответственности таких институтов, как школа и университет, а в идеале и семьи. Понятно, что если оставить человека только с впечатлением, оно быстро выветрится. Если дать возможность проговорить, задать вопросы, поспорить, сопоставить, то переживание превращается в опыт. Я видел в «Новом Херсонесе» реакцию молодых ребят, и это меня, честно говоря, удивило. Они обсуждали не «понравилось или нет», а вполне взрослые вещи, просто на своём языке. Это редкий признак того, что событие попало в нерв. В «Новом Херсонесе» и подобных ему местах у молодого человека возникает ощущение личной, а не абстрактной связи с историей. История перестаёт быть набором дат и превращается в опыт сопричастности. Появляется чувство, что ты не случайный прохожий в мире, а часть большой цепочки. И для человека, который ищет опору, это очень важно.

Именно этот опыт заставил меня по-новому посмотреть на университетскую среду. Мы иногда стесняемся «вечных тем». Боимся показаться пафосными, боимся сложных разговоров, потому что они требуют зрелости и от студентов, и от нас самих. В итоге выбираем безопасную форму: красивые мероприятия, правильные речи, отработанные сценарии. Но формы выдыхаются, если в них нет смысла. Кстати сказать, молодёжь, как ни странно, не просит у нас только развлечений. Она просит честного разговора о том, что у неё внутри: о выборе, верности, достоинстве, границах, ответственности. Она может говорить об этом грубо, может прикрываться иронией, но такой запрос у неё есть. И опыт «Нового Херсонеса» показал мне: когда мы находим язык и форму, молодёжь не уходит от таких тем. Она включается.

— Но всё-таки: какие форматы могут помочь «вшить» ценностный разговор в жизнь университета? Не только словами, а так, чтобы это становилось опытом?

— Мне как психологу близка идея сочетать три вещи: действие, рефлексию и регулярность. Действие — это когда студент не слушатель, а участник. Проект, волонтёрская практика, исследование, работа с реальными людьми, реальные последствия. Ценности проявляются именно там, где есть ответственность за результат. Рефлексия — потому что без проговаривания опыт не превращается в выводы. Очень часто человек проживает важную ситуацию и… просто идёт дальше. А смысл там мог быть огромный. Поэтому важны пространства, где можно обсуждать: что произошло, почему мы выбрали так, что было трудно, где были границы допустимого. И регулярность, потому что единичные события создают эмоцию, а регулярные практики создают культуру.

При этом мы должны уйти от двух крайностей. Первая крайность — чистая декларация: «давайте воспитывать», «формировать ценности», и дальше — набор мероприятий ради отчёта. Вторая крайность — «давайте добьёмся нужного результата любой ценой». Социогуманитарные технологии — это попытка действовать иначе; проектировать такие социальные практики, которые создают предсказуемый эффект без давления на личность. Не «зомбировать» и не «натаскивать», а создавать среду, где человек сам делает внутренний выбор. Где у него есть свобода, но есть и ясность, что у свободы есть последствия.

Это сложная работа. Она требует и научного понимания, и тонкой педагогической интуиции. Но у классического университета здесь как раз есть преимущество: у нас есть гуманитарные школы, которые умеют анализировать ценности, смысл, культуру, механизмы идентичности. И у нас есть молодёжь, которая умеет пробовать новое. Если соединить эти ресурсы, можно создавать форматы, которые будут работать не на «картинку», а на внутренний результат.

— И всё же: как не скатиться в формализм? Ведь любой формат со временем выдыхается.

— Тут есть очень простой тест: есть ли у студента право на собственную позицию. Если формат устроен так, что студент должен «правильно ответить», он будет играть роль. Если формат устроен так, что студент может спорить, сомневаться, задавать неудобные вопросы и при этом не получает санкций, тогда появляется доверие. А доверие — это среда, в которой ценности становятся реальными. Часто традиционные форматы мероприятий перестают работать, потому что они слишком предсказуемы и безопасны. Там всё заранее известно: кто выйдет, что скажет, где улыбнутся, где сфотографируются. Это красиво, но у студента в таких форматах нет роли, кроме роли зрителя.

Должен уточнить, я не против красивых традиций. Я против того, чтобы они были пустыми. Если ритуал не отвечает на вопрос «зачем», он быстро превращается в декорацию. Молодые люди не всегда умеют это сформулировать, но они это чувствуют: «мне здесь нечего делать, кроме как отсидеть и уйти». И вот это ощущение опасно, потому что оно постепенно переносится на университет в целом.

— Как можно пересобрать такой формат, чтобы он не выглядел натянутой «модернизацией ради моды»?

— «Новый Херсонес» дал подсказку: первое — нужен сюжет. Любое событие, которое претендует на смысл, должно иметь драматургию. Должно быть понятно, кто герой, в чём выбор, ради чего это всё. Шествие — вообще идеальная форма для сюжета: движение, путь, переход из точки А в точку Б. Но мы часто делаем его только как красивую процессуальную картинку, а не как историю.

Второе — участие, включённость. Не в смысле «вышли и помахали шариками и фонариками», а в смысле «сделали что-то своё». Например, нести во время шествия перед собой не просто символику подразделения, а визуализированную идею, историю, свой вклад. Чтобы у каждого факультета, у каждого института была не декоративная колонна, а смысловая: «мы делаем это для людей», «мы решаем такие-то задачи», «у нас есть такая-то традиция служения», «мы помним таких-то людей», «мы умеем то-то». Это может быть выражено по-разному. Главное, чтобы это было не сверху придумано, а вместе со студентами.

И третье — событие как начальная точка последующего разговора. Мы слишком часто делаем «событие» как финал: прошло — и всё. А событие должно быть началом, скажем, к вечернему диалогу, дискуссии, встрече, где студенты могут спросить о том, что их реально волнует. И где взрослые способны отвечать не лозунгами, а честно.

Но есть опасение: как только мы говорим «перформанс», «драматургия», «современные формы», сразу возникает страх, что будет либо цирк, либо агитка. И это справедливый страх. Поэтому я повторю: не форма важна сама по себе, а принцип. Форма должна помогать смыслу, а не подменять его. И здесь тот самый простой критерий, о котором я говорил выше: остаётся ли у студента свобода внутренней реакции? Если формат устроен так, что студент должен «правильно почувствовать» — это агитка. Если формат устроен так, что студент может спорить, сомневаться, задавать неудобные вопросы — это взрослая коммуникация.

— Вы говорили, что молодёжи не хватает разговоров о глубоком. О чём именно? Какие темы вы считаете по-настоящему «горячими», даже если они не звучат в официальной повестке?

— Темы очень простые и одновременно очень трудные: любовь, доверие, верность, достоинство, справедливость. Вопросы идентичности, смысла жизни, «как быть человеком» в мире, где много цинизма и много шума. И, конечно, тема границ: где заканчивается свобода и начинается разрушение; где заканчивается «моё мнение» и начинается вред другим.

Постмодерн в этом смысле действительно многое «рассыпал». Он научил нас сомневаться во всём, и в сомнении есть полезная сторона. Но если сомнение становится единственной позицией, человек теряет опору. Молодые люди это чувствуют. Иногда они прикрываются иронией, но это часто не убеждение, а защита. И если университет готов предложить не мораль, а разговор — спокойный, взрослый, с уважением, то молодёжь включается.

— А где, кроме учебных аудиторий, сегодня «живёт» молодёжь? И как туда переносить серьёзный разговор о ценностях?

— В кампусных пространствах, в студенческих сообществах, в проектах, в интернете. Причём не только в соцсетях, но и в форматах, которые им привычны: короткие видео, подкасты, чаты, мем-культура. И я не вижу в этом проблемы. Проблема не в форме, проблема в содержании. Если мы хотим говорить о ценностях с молодёжью, мы должны быть готовы говорить на их языке, не упрощая смысл. Это тонкая работа: сохранить глубину и при этом не звучать как «взрослые, которые пришли воспитывать». Но это возможно. И опыт «Нового Херсонеса» в этом смысле показателен: там смогли найти форму, которая не унижает интеллект молодого человека.

И ещё: несколько позже «Новый Херсонес» неожиданно «сцепил» для меня две темы, которые обычно держат на разных полках: ценности и технологии.

— Как именно?

— Очень просто. Мы привыкли думать, что ценности формируются через воспитание, культуру, личный пример, разговор с учителем. Всё так. Но сегодня огромная часть коммуникаций у молодого человека происходит не с учителем и книгой, и даже не с друзьями, а с экраном, алгоритмами. И всё чаще — с языковыми моделями, которые отвечают уверенно, быстро, убедительно. Иногда намного убедительнее, чем живой человек. Поэтому вопрос ценностей напрямую становится вопросом: в каком смысловом поле живёт человек? Кто задаёт рамки языка, объяснений и вообще того, что считается «нормальным»?

Мы часто описываем ИИ как нейтральный инструмент. Но он не нейтрален. Он воспроизводит не только информацию, но и способы различения: что важно, что вторично, где граница между фактом и интерпретацией; какие слова «склеиваются» друг с другом, а какие нет. Это и есть ценностный заряд. Он появляется не мистически, он появляется из того, кто и чему учит машину.

Для справки:

Искусственный интеллект и ценности: кто и чему учит машины

Современные исследования всё чаще подчёркивают: искусственный интеллект не является ценностно нейтральным. Языковые и рекомендательные модели воспроизводят не только знания, но и нормы, иерархии значимости и способы интерпретации мира, заложенные в процессе их обучения. Иными словами, ИИ усваивает ценностный «каркас» своих учителей — разработчиков, заказчиков и источников данных. Ценностные установки ИИ формируются на трёх уровнях:

1. на уровне проектирования (какие задачи считаются приоритетными и допустимыми),

2. на уровне данных (какие тексты и корпуса признаются «репрезентативными»),

3. на уровне классификации знаний (какие связи между понятиями считаются «естественными»).

Источники: 1) Kate Crawford. Atlas of AI: Power, Politics, and the Planetary Costs of Artificial Intelligence. Yale University Press, 2021.— фундаментальный анализ не-нейтральности ИИ; 2) UNESCO. Recommendation on the Ethics of Artificial Intelligence, 2021. — международный документ о культурной и ценностной обусловленности ИИ 

У нас может быть свой учебный план, свои курсы истории и философии, свои разговоры о ценностях, но, если у молодого человека в кармане всегда с собой «вежливый и умный собеседник», постоянно объясняющий мир в другой системе смыслов, мы должны это учитывать. И вот здесь всплывает, казалось бы, странная история из совсем другой сферы — библиотечной. Как-то уже после посещения «Нового Херсонеса» у меня случился разговор с директором Российской национальной библиотеки (бывшей «Салтыковки») в Санкт-Петербурге Денисом Цыпкиным о том, можно ли использовать библиотечные каталоги как семантическую структуру для обучения ИИ. Возможно, звучит неожиданно. Но в этой странности как раз и спрятан ключ. Библиотечный каталог — это не список книг и не поиск «по названию». Это десятилетиями выстроенная карта смыслов и система связей: тема, контекст, авторитетные рубрики, классификация, пересечения. То есть, по сути, готовая модель того, как культура сама себя структурировала. И не случайным интернет-шумом, а настоящим и глубоким знанием, собранным профессиональным сообществом. Мы всё время ищем «данные» для обучения ИИ — тексты, массивы, корпуса. Но данные — это ещё не смысл. Смысл появляется, когда есть структура. Когда ты понимаешь не только «какие слова встречаются рядом», а в какой системе координат они живут. И вот каталог — как раз система таких координат.

Приведу пример, который мы тогда обсуждали. Когда мы говорим о «фашизме», мы включаем в своей голове одну историческую и понятийно-смысловую систему. Когда говорим о «национал-социализме», то система включается уже другая. Формально речь может идти об одном и том же явлении, но смысловые акценты меняются. А вместе с ними меняется и то, какие выводы человеку кажутся «естественными» и «нормальными». Это не спор о словах. Это спор о том, как устроена смысловая карта. ИИ как раз и живёт на этих картах. Он не просто генерирует текст, он воспроизводит связи, которые в него будут вложены. Если ИИ обучается на случайных, непрозрачных массивах данных, он воспроизводит хаотичную и часто агрессивную картину мира. Если же он опирается на курируемые системы знания, становится возможным хотя бы видеть, какие ценностные основания в него заложены, и обсуждать их открыто. Поэтому разговор о ценностях в ИИ — не идеология и не пропаганда. Это вопрос о том, какая структура смыслов лежит в основе его модели. И если эти связи собраны на чужой культурной матрице, мы получаем эффект, который, конечно, сложно заметить сразу. Но проблема в том, что довольно быстро эти эффекты накапливаются и меняют прежние культурные коды.

— Получается, библиотека в контексте «общечеловеческих ценностей» внезапно оказывается не про прошлое, а про будущее?

— Именно. И это тот поворот, который меня в хорошем смысле встряхнул. Мы привыкли противопоставлять: вот гуманитарное, вот технико-технологическое. А на самом деле гуманитарное сегодня становится инфраструктурой технологического. Потому что, если мы не умеем структурировать смысл, мы не сможем создавать устойчивые технологии, которые работают в нашей культурной среде. И ещё: каталоги хороши тем, что они изначально создавались под принцип верификации. Это не информационный шум. Это знание, прошедшее через профессиональные фильтры. И если университеты хотят быть не только «поставщиками кадров», но и поставщиками смысловой инфраструктуры, то здесь появляется огромная зона работы для их библиотек: корпуса, словари, онтологии, тематические карты, базы источников. Звучит сухо, но на самом деле это и есть вопрос производства культурного суверенитета в прикладном смысле.

— Кстати, как вы относитесь к понятию «общечеловеческие» ценности»? Некоторые лидеры общественного мнения считают, что никаких «общечеловеческих» ценностей не существует. Например, политический философ Павел Щелин утверждает, что Россия не способна предложить миру что-то принципиально новое и зря надеется объединить всех на основе универсальных ценностей. Каждый раз, по его мнению, это заканчивается разочарованием. Что вы думаете об этом?

— Я знаком с позицией Павла Щелина и слежу за его выступлениями, которые всегда очень содержательны, но не всегда бесспорны. Как православному христианину ему, конечно, близка сама идея добра и справедливости. Но да, он считает, что в реальном мировом порядке общие для всех ценности недостижимы. И не он один так думает: во всём мире найдётся немало философов, которые скептически относятся к идее универсального морального закона. Они часто указывают, что каждая культура уникальна, что попытки навязать единые ценности приводят только к конфликтам. Надо сказать, что в словах Щелина есть рациональное зерно: нельзя навязывать свою систему ценностей всем вокруг. Я с этим согласен. Любые ценности должны быть приняты человеком изнутри, сердцем, иначе они всего лишь «полые» слова без смысла. Но, с другой стороны, я убеждён, что есть нечто, выходящее за пределы культурных и религиозных различий. Например то, что всегда понималось и понимается в разных культурах и религиях под добродетелью. И это подтверждается исследователями древних текстов. Но ведь это и есть то, что Щелин сам назвал «вечным». В одном интервью, кстати, он обмолвился, что особая миссия России может быть именно в том, чтобы предложить миру вечное, то есть непреходящие ценности.

Из интервью Павла Щелина:

«Россия не может предложить миру ничего принципиально нового. А вот вечное — может. И в этом главная разница. Новое никого не спасёт: по-настоящему оно лишь продолжает бег по кругу. В чём идея нового? Новое – это продолжение замыкания на хроносе, на линейном, прогрессивном, технологичном времени. Поэтому любое “новое” в итоге так или иначе, через франшизу, перейдёт к тому, кто эту франшизу держит. И, возможно, я расстрою кого-то, но русская культура не держит франшизу нового. А вот вечное – это уже ближе к нам. И, наверное, это главная вещь, которую мы до конца не понимаем о самих себе. Если говорить о русской культуре, то (…) всё её призвание и все её сильные стороны, даже отражённые в русской высокой литературе и высоком искусстве, – не о хроносе, а о вечности».
Источник: https://rutube.ru/video/31bff834458b6bcda97c9ffd2a3e1d6b/

 

Если принять всерьёз мысль о том, что русская культура сильна не «франшизой нового», а опытом вечного, то университет оказывается одним из немногих мест, где это вечное можно обсуждать без мифологизации и без самоуничижения. Мы одновременно живём как в логике хроноса — в календарях нацпроектов, дорожных картах, цифровых платформах, так и в логике вечности, когда речь идёт о достоинстве, верности, милосердии. Задача университета — научить молодого человека держать обе эти оптики, не разрываясь между ними. И здесь мы снова возвращаемся к тому, с чего начали: университет — это место взросления. А в завершении хочется сказать следующее: Россия безусловно может предложить миру новый, свежий и ценностный образ технологического лидерства –– не культ эффективности любой ценой, а уважение к человеческому достоинству как встроенный параметр системы.

 

Ректор ТГУ Эдуард Галажинский,
член Совета по науке и образованию при Президенте РФ,
вице-президент РАО,
вице-президент Российского союза ректоров

 

Записала беседу и подобрала справочный материал
Ирина Кужелева-Саган