«Наука без совести губит душу»
Франсуа Рабле, «Гаргантюа и Пантагрюэль»
«Мы изменили нашу среду настолько радикально,
что теперь должны изменить себя,
чтобы существовать в этой новой среде»
Норберт Винер, «Кибернетика и общество»
В этом выпуске блога ректор ТГУ Эдуард Галажинский предлагает посмотреть на социогуманитарное знание не как на привычное дополнение к технологическому развитию, а как на одну из ключевых зон сборки нового мира. Поводом для разговора стала его недавняя поездка в Москву на открытый экспертный диалог «Высшее образование в новую технологическую эпоху», организованный Минобрнауки РФ, где он был одним из экспертов дискуссионной панели о социогуманитарном «ядре» университетского образования.
– Эдуард Владимирович, в самом начале московской дискуссии вы, в отличие от ваших коллег, не стали сразу приводить свои аргументы в пользу соцгума, а фактически выступили с провокационным заявлением, что «соцгум умирает». Что вы вкладываете в этот тезис? Есть ли здесь какая-то отсылка к Барнетту или Ридингсу?
– На самом деле это была не провокация, а констатация фактов. Если смотреть на ситуацию в динамике, мы видим устойчивое снижение роли социогуманитарного знания — и институционально, и в общественном восприятии. Сокращается число исследователей в этой области, меняется структура её финансирования, падает интерес абитуриентов к социогуманитарным специальностям. Если брать международный контекст, то картина та же: гуманитарная и социальная проблематика всё чаще оказывается на периферии по отношению к технологическим направлениям.
Цифры и факты, подтверждающие снижение институционального веса соцгума и образовательного спроса на него относительно STEM/технологических направлений:
США: доля гуманитарных бакалаврских степеней с 2012 по 2024 год сократилась более чем на треть. За эти же годы по историческим направлениям число выпускников-бакалавров сократилось на 42%.
Великобритания: с 2012 по 2024 год наблюдается системное снижение языковых и гуманитарных направлений. Английская филология – на 37%, современные языки – на 55%.
Россия: В 2024 году социально-экономические и гуманитарные направления потеряли почти 9 тысяч абитуриентов; особенно заметно просели политология, лингвистика, международные отношения. А в 2026/27 году сокращение затрагивает уже и платный контур — минус 47 тысяч мест по 40 специальностям, среди которых экономика, юриспруденция, реклама и связи с общественностью. В России на протяжении многих лет гуманитарные науки находятся в «тени» естественно-технических наук. Значимую долю финансирования (бюджетного и внебюджетного) распределяют в пользу последних. На долю общественных и гуманитарных дисциплин приходится лишь около 5%. Слабое финансирование общественных и гуманитарных наук в РФ отражается на продуктивности исследователей, а доля российских публикаций в Web of Science по социогуманитарным наукам в мировом потоке в 2020 году составляла всего 0,43%. В то же время доля российских социогуманитарных публикаций в общем объёме российских научных публикаций составляет 15,8% (данные 2023 года).
В этом смысле, наверное, здесь действительно можно провести определенные параллели с высказыванием Рональда Барнетта «университет умер» и книгой Билла Ридингса «Университет в руинах», поставившими под сомнение жизнеспособность традиционной – гумбольдтовской – модели университета в современном мире, в эпоху суперсложности. У нас как представителей классического университета, современное положение социогуманитарного знания вызывает огромную тревогу. В Томском государственном университете соцгум всегда занимал очень заметное место в общей архитектуре подготовки будущих специалистов. Мы никогда не относились к нему как к приложению к «настоящим» наукам. Во многом он создаёт само интеллектуальное пространство университета.
Однако вернёмся снова к дискуссии. Допускаю, что мой тезис «соцгум умирает» в самом её начале кому-то мог показаться слишком жестким, но иначе разговор снова ушёл бы в привычное: «важно», «нужно», «сохранять». Но если честно смотреть на ситуацию, то она по-настоящему драматична. И это не ощущение, а вполне фиксируемая тенденция. И речь идёт не просто о том, что где-то стало меньше людей или меньше финансирования. Речь о том, что традиционная форма существования социогуманитарного знания перестаёт работать. Долгое время это знание могло позволить себе быть относительно автономным, преимущественно описательным, во многом нарративным. При этом оно было дисциплинарно разделённым и во многом «внешним» по отношению к ключевым процессам развития общества. То есть можно было изучать общество, человека, культуру, историю, язык, право, не входя слишком глубоко в само проектирование новых технологических сред. И это было абсолютно оправдано. Но сейчас мы попадаем в другую ситуацию. На фоне искусственного интеллекта, больших данных, инженерии, биотехнологий, новой конкуренции за технологическое лидерство гуманитарное и социальное знание всё чаще воспринимается как что-то вторичное: важное, может быть, для общего развития, для культуры, для воспитания, но уже не для главных стратегических решений. И вот в этом, на мой взгляд, скрывается очень серьёзная ошибка.
Многим кажется: если меняется мир технологий, то главное — успеть перестроить инженерное, естественно-научное, цифровое образование, а социогуманитарная сфера как-нибудь потом подтянется. Более того, иногда слышится и другое: что там вообще особенно менять! Философия — наука древняя, история устоялась, филология существует веками, вот пусть и живут сами по себе. Но сегодня мы уже видим, что новые технологии меняют не только производство, экономику и способы коммуникации. Они меняют общество и техносреду одновременно, меняют границы между ними, в результате чего сама реальность становится гибридной. Они меняют самого человека, его внимание, мышление, идентичность, формы доверия, способы принятия им решений. А если меняется сам объект гуманитарного знания, то неизбежно должна меняться и форма этого знания. Поэтому кризис соцгума — это, по сути, кризис несоответствия его старой модели новому масштабу реальности. И серьёзный разговор о соцгуме действительно нужно начинать с честного признания драматизма момента.
– Ваша позиция понятна. И всё же, при таком «умирании» традиционного соцгума наметились ли какие-то точки роста его новых форм?
– Конечно! И связаны они прежде всего с тем, что у соцгума появились новые инструменты —технологии, позволяющие не только описывать, но и работать с результатами анализа больших данных и цифровых следов, участвовать в проектировании безопасных для человека технологических сред, моделировать и предсказывать социальные процессы. Сегодня так уже живёт социология, где ещё недавно главными методами были опросы и анкетирования. И политология уже находится в этой зоне с её моделированием электорального поведения в симуляционных средах. Похожая история наблюдается в правовой сфере: здесь появляются системы, способные принимать решения автоматически. Штрафы, налоги –– это уже работает. История и филология тоже меняются. Появляются инструменты, которые позволяют работать с текстами по-другому — вплоть до восстановления, казалось бы, полностью утраченных фрагментов. Это совсем другой уровень! То есть меняется сам способ понимания реальности и происходит переход от описательного социогуманитарного знания к прикладному. Темп этих трансформаций настолько стремительный, что позволяет обратиться к метафоре квантового перехода в физике, когда изменения происходят скачкообразно, дискретно, а не непрерывно.
Наконец, всё это происходит на фоне борьбы за когнитивный суверенитет. Сегодня конкурируют не только экономики и технологические платформы. Конкурируют способы управления вниманием, смыслами, понятийными рамками, культурной памятью. Поэтому социогуманитарное знание становится не второстепенной областью, а ресурсом стратегической устойчивости. И в этом, на мой взгляд, одна из главных причин нынешней пересборки: стало очевидно, что без сильного соцгума невозможно не только удерживать культурную и ценностную целостность общества, но и всерьёз говорить о технологическом суверенитете.
— Чего вы ждали от московской дискуссии?
— Мне было важно понять, как эту ситуацию с соцгумом видят коллеги из других вузов. И здесь проявился интересный момент. Никто не говорил о том, что социогуманитарное ядро не нужно. Наоборот, все говорили о его значимости для образования и формирования личности. Но когда разговор заходил о том, каким именно должен быть соцгум сегодня, сразу возникала неопределенность. И в этом, как мне кажется, и есть главный признак переходной ситуации: старая модель уже не работает, а новая ещё не сложилась. Поэтому в дискуссии наметились две позиции. Одна из них отражала привычную логику — строить новый соцгум через дисциплины. Другую попытался задать я: история, философия, язык, культура — всё это важно, и с этим никто не спорит, но ведь вопрос не только в самих дисциплинах, но и в том, что они делают с человеком. Формируют ли они способность понимать себя? Дают ли возможность ориентироваться в стране, в культуре, в истории? Позволяют ли действовать в сложных системах? Сохраняют ли человеческую меру в условиях технологий? И здесь становится понятно, что простой ответ «добавить новые дисциплины» не работает.
— То есть возникает противоречие?
— Да, и довольно чёткое. С одной стороны, без дисциплин нельзя. Потому что именно они несут методологию, язык, традицию мышления. С другой стороны, сам по себе тот или иной перечень дисциплин не решает задачу. То есть разговор о социогуманитарном ядре –– это не о списке предметов, хотя именно такой дискурс является самым привычным: каждый говорит о своём: о философии, об истории, о языке, о культуре. И вроде всё правильно, но вот только в целое не складывается. Поэтому я предложил смотреть на это через функции соицогуманитарного ядра. Не в том смысле, что это какая-то окончательная модель, а пока как способ удержать разговор. Но с перспективой возможной модели.
Итак, первая функция соцгума, на мой взгляд, — онтологическая. Она позволяет понять, что есть человек и где границы человеческого; кого мы готовим и с чем он выходит из университета. И в дискуссии прозвучало очень чётко, что сам человек не может быть сведен к функции, а потому его нельзя обучать только как будущего «пользователя» или «оператора» системы, пусть и сложной. И эту линию надо стараться держать жёстко, поскольку она, на мой взгляд, принципиальная. Потому что сегодня технологическая среда как раз подталкивает к обратному — к упрощению.
Вторая функция соцгума — нормативная: что допустимо, где границы с точки зрения права и общественной легитимации. Потому что сейчас мы находимся в ситуации, когда большое количество решений принимается с участием алгоритмов искусственного интеллекта, а в недалёком будущем большинство управленческих решений будет полностью за алгоритмами. И вопрос уже не в том, могут они это делать или нет. Вопрос в том, по каким правилам это будет происходить. Кто эти правила будет задавать и кто будет отвечать за их выполнение. И здесь гуманитарная составляющая уже не может быть «после», то есть тогда, когда мы обсуждаем уже случившиеся последствия. Она должна быть внутри, на этапе постановки задач. И если раньше мы говорили о желательности социогуманитарной экспертизы как одного из этапов разработки и реализации технологического проекта, то теперь нужно говорить о её безусловной обязательности. Потому что сегодня цена ошибки резко выросла. В прошлые времена неудачное техническое решение могло остаться локальной проблемой — не сработал механизм, не взлетела модель, не прижилась программа. Сегодня технологические системы всё чаще входят прямо в зону человеческой судьбы. Они участвуют в распределении ресурсов, в оценке поведения, в принятии административных решений, в управлении вниманием, в формировании исторических и политических нарративов. А значит, ошибка перестаёт быть только инженерной. Она становится социальной, правовой, моральной, а иногда и экзистенциальной.
Для справки:
Австралийская схема Robodebt сегодня рассматривается как один из самых наглядных примеров того, к чему приводит автоматизация без достаточной социальной, правовой и этической экспертизы. С 2016 по 2019 год система выставила людям более полумиллиона неточных долгов на основе усреднения доходов; позднее эта схема была признана незаконной. По данным Victoria Legal Aid, государству пришлось вернуть свыше 751 млн австралийских долларов незаконно взысканных сумм и выплатить ещё 112 млн австралийских долларов компенсаций примерно 400 тысячам человек.
В отчёте Королевской комиссии сказано, что, кроме финансовых потерь людей, речь идёт о тяжёлых последствиях для них, включая травму, тревогу, суицидальные мысли и самоубийства; отдельно зафиксировано, что комиссия слышала свидетельства матерей двух молодых мужчин, погибших в результате самоубийства, и знала ещё об одной смерти, связанной с письмом о «долге» по этой схеме. Именно поэтому Robodebt вошёл в историю не просто как административная ошибка, а как пример того, что алгоритмическое решение без гуманитарной и социальной экспертизы может оборачиваться тяжёлым человеческим вредом.
Источник: https://www.legalaid.vic.gov.au/learning-from-the-failures-of-robodebt
Третья функция соцгума — ценностно-смысловая: на что опирается человек в целеполагании и построении жизни. И это, наверное, самое сложное. Потому что знание само по себе ещё ничего не решает. Можно знать очень много и не понимать, как с этим жить. И в дискуссии это тоже звучало. Не всегда прямо, но достаточно ясно. Важно не просто дать человеку знания, а чтобы у него появилось основание для выбора, для действия, для понимания, где он находится и что он делает. Если это всё собрать вместе, получается достаточно простая вещь. Не набор дисциплин, а то, что позволяет человеку понимать себя, понимать ситуацию и действовать в ней, применяя правильные инструменты. Сформировать в человеке эти три главные способности и должно, на мой взгляд, социогуманитарное ядро.
– Насколько дисциплинарный подход к организации нового соцгума всё ещё находит поддержку у других экспертов?
– Здесь я хотел бы сразу кое-что уточнить. Когда я говорю, что старая форма соцгума, включая его дисциплинарность, умирает, я совсем не имею в виду, что нужно отказаться от фундаментальности. Напротив, она становится ещё важнее. Просто она уже не может существовать как самодостаточная академическая «башня из слоновой кости». И нам нужно научиться «расшивать» её в новые задачи, технологии, продукты и образовательные решения через работу с практиками. В наших университетских обсуждениях мы не раз приходили к мысли, что значительная часть научного знания очень быстро устаревает, и одна из главных амбиций современного классического университета — научиться не только умножать фундаментальное знание, но и переводить его в прикладное. Мне кажется, это очень точная формула и для соцгума тоже. Не отменить глубину, а научиться превращать её в драйвер развития. Собственно, поэтому я и говорю о новом соцгуме не как о декоративном сопровождении технологического развития, а как о его внутренней части. Он должен выйти из роли описательной истории и «обслуги» технического прогресса и стать базовой частью нового проектирования, в том числе и в статусе междисциплинарного знания.
Однако я не уверен, что абсолютно все участники дискуссии были готовы к такому развороту, поскольку слишком долгое время дисциплинарная «нарезка» соцгума, да и в целом научного знания, работала достаточно устойчиво. Представители всех наук и дисциплин занимались своими исследованиями, и это была большая, сложная, но всё-таки достаточно понятная карта знания. Сегодня эта карта начинает расползаться, потому что новые вызовы больше не помещаются внутри устоявшихся границ. И в этом смысле междисциплинарность — уже не модное слово, а форма интеллектуального выживания. Сама современная практика подтверждает, что философия, филология, история, политология, психология, социология, юриспруденция, экономика, лингвистика движутся от относительно замкнутого предметного знания к интеграции и с вычислительными науками, и друг с другом. Отсюда и новая конфигурация дисциплин: цифровая история, вычислительная археология, управление культурным наследием в цифровой среде и тому подобное.
– Как наш университет реагирует на этот тренд междисциплинарности социогуманитарного знания и его интеграции с вычислительными и другими науками?
– Реагирует вполне отчетливо и раньше других. Первых магистров-философов по программе «Цифровая гуманитаристика» (Digital humanities) ТГУ выпустил ещё в 2017 году. Тогда это была первая в России магистратура, готовящая специалистов для работы на стыке цифровых технологий и гуманитарного знания. Ещё в процессе обучения магистранты первого выпуска создали приложения дополненной реальности для Научной библиотеки и музеев ТГУ, музейных экспозиций Томского областного краеведческого музея. Этот тренд подхватили и наши историки, филологи и психологи. Мы привыкли воспринимать историю как дисциплину, работающую в основном с прошлым. Но сегодня история выходит и в зону ответственности за будущее. Она занимается цифровыми архивами, анализом массивов данных, верификацией нарративов, исследованием исторической памяти в условиях информационного давления. Наши историки становятся «бойцами невидимого фронта», а университеты — центрами верификации исторического знания, в которых происходит работа на устойчивость общества и его суверенитет. Так, например, в Томском государственном университете реализован проект «Нейрокогнитивный подход к исследованиям исторической памяти: кейс о гражданской войне», поддержанный грантом РНФ.
Филология меняется, возможно, наиболее парадоксально. С одной стороны, она должна удерживать глубину языка, истории смыслов, нюансы интерпретации. С другой, язык сегодня становится интерфейсом человеко-машинного взаимодействия. Поэтому филология и лингвистика движутся в сторону корпусной лингвистики, НЛП, работы с большими языковыми моделями, оценки предвзятости, настройки и проверки языковых систем. То есть происходит переход от «литературоведения» и классического «языкознания» в сторону работы с языком как интерфейсом «человек—ИИ»; начинается освоение нового поля языковой инженерии и цифровых коммуникаций. И здесь можно привести очень показательный университетский пример, а именно историю с созданием цифровой платформы для иностранцев, желающих учить русский язык. Запущенная ТГУ платформа «На русском» представляет собой не просто филологический проект и IT-разработку. Это комплексная платформа с применением искусственного интеллекта и распознаванием речи, где одновременно работают филологи, лингвисты, психологи, социологи, специалисты по техническому зрению, прокторингу, айтишники.
Психология тоже явно выходит за пределы своей классической конфигурации. Она уже не может ограничиваться только исследованием личности, поведения или межличностных отношений в привычном смысле. Сегодня её естественное поле — это моральная психология сложных систем, когнитивные исследования, нейроэтика; работа с вниманием, уязвимостью, воздействием цифровых сред на восприятие и самоощущение человека. Предлагается даже новая рамка — «антропологическая безопасность», где психологическое знание оказывается связано с вопросами экзистенциальных рисков, нейротехнологий и границ человеческого. Многими из обозначенных проблем занимается Центр когнитивных исследований и нейронаук ТГУ, созданный в рамках стратегического проекта «Социогуманитарный инжиниринг».
Кстати сказать, этот проект в ТГУ строился изначально как «зонтичный» или как платформа с тремя основными направлениями-кластерами работы: 1) ценности; 2) когнитивное усиление человека и общества; 3) телесность. Все остальные несколько десятков дисциплинарных и междисциплинарных проектов, связанных с соцгумом, встраиваются в эту платформу. Такая структура подчинена одной идее: работать с человеком как с целостностью. В результате в университете появились новые центры когнитивных исследований, искусственного интеллекта, медленного чтения; новые инструменты, образовательные решения и технологии. И это уже не описание и не интерпретация, а работа с реальностью. Соответственно, другой тип социогуманитарного знания: не сопровождающий, а действующий. Именно здесь становится понятна роль классического университета, сила которого не в универсальности как таковой, а в способности удерживать сложность. И в этом смысле классический университет оказывается не пережитком прошлого, а формой, которая сегодня приобретает новое значение.
– Вы приводили эти примеры в дискуссии?
– Именно эти –– нет. Я приводил наш «образовательный» пример, связанный с соцгумом, потому что на дискуссионной панели обсуждался, прежде всего, вопрос о том, каким должно быть социогуманитарное ядро высшего образования. Я рассказал о том, как мы рефлексировали над созданием социогуманитарного ядра, связанного с развитием универсальных компетенций, и внедряли его в практику обучения студентов. Понятно, что при этом можно было ограничиться только естественно-научной картиной мира, но ведь есть ещё техника и цифровой мир, художественный мир; наконец, человек как мир.
Идея эксперимента была в том, чтобы студенты посредством медленного чтения и знакомства с различными великими книгами освоили все четыре картины мира. К чему мы пришли? Я честно признался, что эту историю с энтузиазмом подхватили всего пять факультетов, поскольку это дело было абсолютно добровольным. Почему не больше? Потому что это очень непростая история, под которую нужно было решить огромный объём задач, включая перестройку всей учебной программы, соответствующую подготовку преподавателей и расширение аудиторного фонда. То есть трудозатраты были очень высокими. И вообще, этим нужно загореться и жить. Но сам по себе этот эксперимент очень интересен и вполне может стать основой для создания в университете соцгума, формирующего мировоззрение каждого студента и его личность в целом. Хотя известно, что только личность и может воспитать личность. То есть можно ничего специально и не «городить», если есть выдающийся человек, который вокруг себя создаст правильную среду.
Но если мы хотим эту историю превратить в технологию, поскольку великих людей на всех никогда не хватает, тогда мы должны сделать так, чтобы всё это не превратилось в имитацию путем обновления некого перечня дисциплин. Иначе говоря, нужны самые разные эксперименты, чтобы найти тот вариант, который мог бы стать основанием нового социогуманитарного ядра отечественного высшего образования. Хотя я совсем не уверен в том, что все российские вузы должны выстраивать свой соцгум по одному образу и подобию. У всех разные возможности и ресурсы. И, кстати сказать, наше Министерство науки и высшего образования РФ даёт пока нам возможность найти «свой» соцгум.
– Услышали вы для себя что-то новое в процессе этой дискуссии?
– Было интересно узнать об опыте других вузов в реализации образовательных программ. Так, например, в Тюменском государственном университете с первокурсниками стали встречаться настоящие исследователи, которые до этого даже с магистрантами не работали, а только с аспирантами. Но руководство университета убедило их в том, что они должны на собственном примере показать вчерашним школьникам, для чего стоит учиться пять, шесть или даже десять лет. Когда это происходит только на словах, то чаще всего и остаётся только декларацией. Но когда первокурсники знакомятся с авторами реальных исследований и проектов, достигших значимых результатов, то включается их эмоциональная память, сохраняющая потом живой интерес к науке и побуждающая их ею заниматься. В большом Уральском федеральном университете к русскому языку подошли как к мощному инструменту моделирования страны и мира, и именно в таком аспекте ввели его в программы разных факультетов. Кроме того, там поощряется проектная работа в командах, членами которых являются студенты различных образовательных направлений, приехавшие в университет с разных концов страны, что позволяет сохранять и территориальную идентичность, и удерживать «страновой масштаб». Историко-археологический парк в Севастополе «Новый Херсонес» активно работает с молодёжью из разных регионов России средствами кино, особое внимание уделяя теме патриотизма. Об этом рассказал участвовавший в дискуссии митрополит Симферопольский и Крымский Тихон, кстати, являющийся выпускником ВГИК. Сейчас под руководством митрополита Тихона создаётся целый «кино-пантеон», состоящий из нескольких десятков 10-минутных художественных игровых фильмов, каждый из которых посвящен отдельному герою того или иного периода истории нашей страны, включая годы СВО. Вскоре эти фильмы появятся в российских школах и вузах. Всё это, безусловно, интересно, нужно и заслуживает большого внимания и поддержки.
– Возникали ли в процессе дискуссии вопросы, в ответах на которые все эксперты проявили общую позицию?
– Безусловно, такие были. И это очень важные вопросы. Так, например, все были согласны в том, что образование должно противостоять «редукции» человека. То есть человек не должен обучаться в вузе только как пользователь чего-либо и «оператор кнопки», и даже как «носитель компетенций». Отсюда главная задача социогуманитарного ядра в том, что оно должно сформировать в человеке представление о нём самом как о существе смысловом, историческом, нравственном, культурном и телесном, ответственном за свои действия и поступки. То есть, по сути, все эксперты защищали антропологическую полноту человека. Общей для всех стала и позиция, согласно которой ценности нельзя передать молодёжи лозунгами, лекциями или нормативными списками. Ценности передаются через соответствующие образы, примеры, совместные практики, вызывающие эмоциональное переживание. Отсюда такую тонкую работу нужно выстраивать через интерес молодых к фильмам, героям, проектной деятельности, волонтёрству, «точкам опоры», личному контакту с преподавателем. У всех нашёл понимание тезис, что студент должен не просто «знать историю России», а увидеть себя и своё будущее внутри истории России. Ну и, конечно же, все высказали озабоченность в связи с приходом в высшую школу искусственного интеллекта. Для всех очевидно, что ИИ – это «сквозная» технология, пронизывающая сегодня все сферы жизни общества, и игнорировать её невозможно. Вопрос в том, как использовать эту технологию в высшей школе, чтобы не навредить. К сожалению, формат дискуссии не позволил слишком глубоко развить эту тему.
– А как лично вы видите союз соцгума и искусственного интеллекта в высшей школе? И вообще, возможен ли такой союз?
– Уверен, что да, возможен. Но вначале нужно осознать, что искусственный интеллект перестаёт быть инструментом в привычном смысле. Когда появляется новая технология, мы сначала воспринимаем её как нечто внешнее: есть задача — есть инструмент, который помогает её решать. Но с ИИ ситуация другая. Он начинает входить в сами процессы мышления, коммуникации, принятия решений. Появляется очень сильное искушение — делегировать машине не только технические операции, но и то, что раньше считалось зоной человеческой ответственности: формулирование мысли, выбор аргумента, построение позиции. И здесь возникает довольно тонкая, но принципиальная граница. Если искусственный интеллект используется как помощник, например, для навигации по информации или проверки каких-то технических вещей, — это одно. Он действительно может ускорять работу. Но если он начинает думать за человека и принимать за него решения, тогда развитие человека как субъекта познания останавливается.
— Вы сейчас говорите об угрозе «ослабления мышления»?
— Скорее, об угрозе утраты субъектности. Потому что мышление — это же не просто обработка информации. Это усилие, связанное с выбором и ответственностью за свою позицию. Когда человек получает готовый ответ, у него исчезает необходимость проходить этот путь. И в какой-то момент он перестаёт его проходить вообще, в результате чего начинается его интеллектуальная деградация. И вот здесь-то, на мой взгляд, соцгум и может сыграть свою незаменимую роль. В Москве я приводил довольно простой пример. Когда в обществе исчез тяжёлый физический труд, возник феномен фитнеса. Человек начал сознательно работать со своим телом, потому что без этого он начинал терять форму. То же самое сегодня происходит с мышлением. Мы входим в ситуацию, когда без специальной работы с ним — с вниманием, с рефлексией, с постановкой вопросов — человек начинает его «терять», потому что часть функций берут на себя технологии. И в этом смысле социогуманитарное ядро должно учить не только понимать мир, но и управлять собой, что звучит как новая образовательная задача. Потому что речь идёт не о передаче знаний, а о формировании навыка, который можно назвать по-разному: самостроительство, саморазвитие или «забота о себе» в значении Мишеля Фуко. Человек должен научиться не только пользоваться инструментами, но и выстраивать себя в среде, где эти инструменты постоянно присутствуют. И это не происходит автоматически. Поэтому в вузе и должны появиться новые форматы: проекты, дискуссии, работа с кейсами с участием искусственного интеллекта.
– Вы хотите сказать, что «борьба» с искусственным интеллектом, как с тормозом развития самостоятельного мышления, может происходить с участием самого ИИ?
– Да! Если использовать ИИ не как замену мышления, а как спарринг-партнёра. Можно, например, задать ему разные позиции по одному и тому же вопросу, «развести» их, посмотреть, как они аргументируются, и дальше уже самому занять позицию, вступить в этот диалог. В таком режиме он начинает не заменять мышление, а усиливать его. То есть вопрос уже не в том, «пускать или не пускать» ИИ в образование, а в том, как его использовать, чтобы он не снижал уровень мышления, а, наоборот, его развивал, всячески провоцировал. И здесь роль университета принципиальна. Потому что, если этого не сделать в вузе, то среда сама задаст более простой сценарий, когда ИИ становится заменителем, а не инструментом развития.
— И тогда, возвращаясь к началу нашего разговора: «соцгум умирает» — это всё-таки про конец или про переход?
— Конечно, про переход. Но это переход непростой. Потому что он требует отказаться от привычных форм, в которых было удобно существовать, и взять на себя другую роль — гораздо более сложную и ответственную. И, возможно, в этом и есть главный смысл нынешней ситуации: социогуманитарное знание должно пройти через собственный кризис, чтобы выйти из него уже в другом качестве. Если использовать образ, который мне кажется здесь уместным, то это история про феникса. Нужно «сгореть» в прежнем виде, чтобы появиться заново!
Ректор ТГУ Эдуард Галажинский,
член Совета по науке и образованию при Президенте РФ,
вице-президент РАО,
вице-президент Российского союза ректоров,
зам. председателя ВАК РФ
Записала беседу и подобрала справочный материал Ирина Кужелева-Саган
