Переводчик — самый вредный читатель, считает Александра Глебовская. Он видит все несостыковки: если герой сидел на кровати, а через страницу оказался на подоконнике — переводчик заметит и потребует пересадить. В интервью ТГУ Александра Викторовна рассказала о том, как работает «текст — картинка — текст», почему «красная селёдка» не должна оставаться селёдкой и зачем переводчику чувство ритма.
Александра Глебовская — переводчик поэзии, прозы и нон-фикшн с английского, французского и идиша, преподаватель, литературный редактор. У неё за плечами больше 30 лет опыта перевода художественной литературы и пара сотен опубликованных переводов. Она штатный сотрудник издательства «Симпозиум»; в качестве фрилансера сотрудничает почти с двумя десятками издательств. Лауреат Литературной премии имени Александра Беляева; со-лауреат литературной премии «Абзац»; в 2025 году её перевод романа «Латинист» вошёл в шорт-лист премии «Ясная Поляна». Член Союза писателей Санкт-Петербурга и Ассоциации преподавателей перевода.
Мимикрия — главный талант переводчика
— Александра, как вы решили стать переводчиком?
— В каждом человеке есть какая-то природная склонность. Вот к чему-то тебя жизнь предназначила. Я очень хорошо с малых лет повсюду мимикрировала, то есть очень хорошо подстраивалась под разные контексты, а это как раз то, что нужно переводчику. А ещё я много читала, особенно английскую литературу. Потом меня привело на филфак Ленинградского государственного университета. Там мне повезло стать ученицей одного из величайших переводчиков XX века — Эльги Львовны Линецкой. Она взяла меня на свой семинар, и после этого я просто не могла не стать переводчиком. Помню, как Эльга Львовна не поленилась разобрать от корки до корки мой первый прозаический перевод «Кентервильского привидения» Оскара Уайлда. Живого места не оставила на том, то я сделала. Вот уже 40 лет прошло, продолжаю переводить. До сих пор я транслирую знания и смыслы, проверенные школой Эльги Львовны, уже своим молодым коллегам и ученикам.
— Вы переводили много книг с разными культурными кодами, языками. А бывало ли такое, что буквальный перевод убивал смысл самого произведения?
— Буквальный перевод вообще невозможен. Это основа нашего промысла. То, что вы назвали культурным кодом, здесь действительно ключевое. Переводчик создаёт на другом языке аналогичную структуру, но подход зависит от типа текста. Если мы переводим технический текст, главное — смысл. Инструкция к сборке стола должна быть понятна по-русски, чтобы стол собрали. А в художественном переводе работает другая схема: «текст — картинка — текст». Всё, что мы переводим, мы должны сначала представить.
Вот недавно на «Транслитере» был такой случай. Девочка сидит в машине, жарко, кожаное сиденье скользкое, мокрое, противное, и ей кажется, что у неё икры, как жвачка. Если переводить буквально — будет бессмысленно. А если представить эту картинку, почувствовать это неприятное ощущение, то можно описать то же самое по-русски, отказавшись от дословности. Переводчик должен видеть образ, а не цепляться за слова. Вот так работает художественный перевод.
— То есть переводчику важно чувствовать автора, его стиль, его героя, пропускать через себя?
— Конечно, мы всё пропускаем через себя. Переводчик — это самый вредный читатель, который может быть: он видит все несостыковки. Если у автора персонаж сидит и о чём-то рассуждает на кровати, а потом вдруг оказывается на подоконнике, обычный читатель, как правило, этого не заметит. А переводчик сразу скажет: «Пересади!»
— А этому чувству можно научиться или оно врождённое?
— Способность к мимикрии, наверное, должна быть врождённой. Среди переводчиков много писателей и поэтов, они приходят из собственного творчества, но это всегда сложно, потому что они невольно накладывают себя на текст. Переводчик должен обладать чувством «как бы спрятаться». Вот увидел слона — стал слоном. Через минуту увидел хорька — стал хорьком. Потом встретил автобус — стал автобусом. Так работает жизнь переводчика.
И второе — чувство ритма. Это важно для любого словесного творчества. Если есть чувство ритма — всё в порядке. На семинаре в рамках программы ТОМа мы смотрели перевод рок-композиции Платона Матвеева. Рок переводить на русский очень тяжело, но он с ритмом справился блестяще. И он её спел, потому что понимал: если переводишь песню, нужно уметь её спеть. Ритм работает, а остальное доведём. Так что два главных свойства переводчика — ритм и мимикрия.
Зачем переводчику университетский бэкграунд
— Сегодня много говорят про искусственный интеллект. Любой человек может перевести текст с помощью специальных сайтов или приложений буквально за секунду. Тогда в чём будет главная ценность университетского образования, квалифицированного переводчика?
— Расскажу о личном наблюдении. Как-то я взяла один отрывок и перевела его с помощью искусственного интеллекта. Посмотрела, что получилось. Дальше моя голова, которая 40 лет профессионально занималась переводом, критически оценивала то, что сделал искусственный интеллект, и вносила правки — их получилось процентов 80. Подсчитала время: я трачу его примерно в два раза больше, чем если бы делала без Ивана Ивановича [ИИ – ред.]. Важно понимать, что я перевожу относительно быстро, поскольку у меня есть опыт. Если то же самое начнёт делать начинающий переводчик, возможно, он сэкономит своё время с помощью нейросетей. Но тут есть проблема, потому что второй этап — критической оценки и правки — я могу сделать, только если у меня есть опыт, а этот этап необходим, ведь ИИ нередко обманывает. Я считаю, что на данный момент искусственный интеллект может работать только в связке с опытным человеческим интеллектом.
— То есть всё-таки будущему переводчику очень важно иметь университетский бэкграунд?
— ИИ — это инструмент и помощник во многих случаях. Где-то он помогает найти нестандартные решения. Но чаще всего он же врёт беззастенчиво. И поэтому у переводчика должен быть этот университетский бэкграунд, чтобы поймать машинный перевод на лжи. ИИ же растёт на том, что в него «вбрасывают» — на мусоре всяком. И что из этой детки вырастет? Поэтому наша задача растить студентов без подобного мусора. Будущему переводчику важно получить образование, он должен быть специалистом в своей области. У него должна быть начитанность и эрудированность.
В Томске есть прекрасная программа «Литературное творчество», из которого вот такие люди выходят. Подобных программ посчитать по пальцам по белому свету. Если ты хочешь быть художественным переводчиком, ты должен на этом концентрироваться.
— Как вы считаете, как университет учит думать будущих переводчиков?
— С моей точки зрения, университет вообще только этим и должен заниматься. Я училась в Ленинградском государственном университете. У нас были прекрасные преподаватели, мы получали академическое образование — и нас учили думать. Представьте: перед вами некая интеллектуальная проблема, но готовой схемы решения вам не дают. Придумывайте сами, включайте голову, своё критическое мышление. Вот этому мы и учились. На мой взгляд, это главное, чему должно учить высшее образование. А какими способами? По-разному.
Сохранить культурный код
— Вы переводите не только художественную литературу, но и научпоп. Где культурный код важнее — в художественной литературе или в научпопе? Или он важен везде одинаково и ошибаться нельзя нигде?
— Культурный код важен везде, просто работает он по-разному. В художественной литературе он работает на уровне образа. Тебе нужно этот образ перекодировать. Например, если в английском тексте сказано «красная селёдка», ты должен понять, что это ложный след, и перекодировать на русский так, чтобы никакой селёдки уже не было. Ты работаешь с метафорами, с образами, в довольно тонком, расплывчатом сегменте.
В нон-фикшн мы работаем со смыслами, как в любой научной литературе. Прежде всего, нужно передавать точность смысла и точность кода. Но дальше начинается самое интересное. Есть огромное количество нон-фикшн, где автор ставит перед собой стилистические задачи, пишет книгу как роман. У него своя метафорика, свои культурные коды. И переводчик оказывается на грани двух миров: непонятно, художественный это текст или научный. Приходится выстраивать эти коды заново.
— А у вас бывало, что вы работали и с тем, и с другим?
— Бывало. Недавно я переводила книгу о Караваджо. Автор, Майкл Род, ставит перед собой задачу написать текст стилистически выстроенно, с ритмическими задачами. Каждый эпизод у него строится исходя из внутренней динамики и напряжения: если описывается «мордобой» — одна стилистика, а если создание гениальной картины — совсем другая. Караваджо именно так и жил: переходил от драк в мастерскую и творил. И автор это передаёт.
Совсем недавно я закончила книгу о том, как переводили и издавали Джойса. Текст о цензуре, но написан так, что автор пытается сделать участников этой драмы живыми персонажами. И переводчику приходится доставать все свои навыки и делать из них персонажей уже по-русски. В таких случаях ты работаешь на грани, и это требует полной отдачи.
— А можете назвать книгу, при переводе которой вы особенно остро ощутили культурную разницу? Что было самым трудным?
— Сложности с культурной разницей возникают при любом переводе, но мучиться — не совсем точное слово. В прошлом году я переводила книгу «Латинист» — о людях, посвятивших жизнь изучению античной римской литературы. Это не та публика, с которой мы сталкиваемся каждый день. У них своя проблематика и своё мировоззрение. Там есть два слоя. Во-первых, серьёзное погружение в поэтику древнеримской поэзии. А во-вторых, погружение в их образ жизни: они просыпаются, принимают ванну, пьют кофе и садятся читать Горация в оригинале. Для них это нормально, а для внешнего мира — странно. На тебя смотрят косо, потому что мама с папой — врачи или фермеры, и они думают, что ты мог бы заняться делом.
Сложность была не столько в переводе с языка на язык, сколько в перекодировке из системы в систему. Нужно было вжиться в ситуацию, понять, как живут люди, которых окружающие считают чудаками. Вот это, наверное, самый яркий пример.
Но если честно, я уже много лет могу отказываться от проектов. Предложений больше, чем времени. И когда я читаю текст и понимаю, что не хочу влезать в эту картину мира — например, в какую-то молодёжную субкультуру или религиозное сообщество, которое мне совсем не близко по мировоззрению, — я превентивно говорю «нет». Поэтому мне трудно вспомнить книгу, с которой я по-настоящему мучилась. Их у меня уже давно не было. Видимо, потому что я просто не берусь за то, что мне не по пути.
— А есть книга, где вам, наоборот, было легко, потому что культурный код оказался близок к русскому?
— Я недавно закончила перевод знакового романа еврейского американского писателя Башевиса Зингера. Он лауреат Нобелевской премии, книга называется «Враги». Действие происходит в Америке, но в еврейской среде, среди иммигрантов из Восточной Европы. Пост-Холокост, все травмированы, у всех разные степени ПТСР, которые почему-то выражаются в основном в сексуальной плоскости. Книга действительно замечательная, очень сложная.
И вот тут как раз пригодились мои 10 лет копания в истории евреев Восточной Европы. Напрямую отсылок там не так много — Зингер сам вычистил текст для американской, менее подготовленной аудитории. Но тонкости, которые я вижу за счёт бэкграунда, очень важны и идут на пользу переводу.
Если я перевожу что-то, где совсем не разбираюсь, стараюсь привлекать внешние ресурсы. Например, у меня кривые руки, я иголки боюсь. Даже пуговицу пришить не могу — бегу к подруге, она вышивальщица. Если у меня персонаж садится за вышивку или начинает что-то делать руками, а я не понимаю, что происходит, я иду к ней, показываю оригинал и говорю: «Катя, объясни, что здесь вообще происходит?» Она говорит: «Да это ж просто, она двойным крестиком вышивает». И я понимаю.
Ты не можешь быть специалистом по всему. Будут области, где ты не справишься. Я бы не взялась переводить книгу под названием «Вышивальщица двойным крестом» — накосячу. Но эпизодически такие моменты встречаются. Если нет личного опыта и знаний, полезно спросить умных людей. Большая часть работы переводчика как раз в этом: спрашивать тех, кто в отличие от тебя разбирается лучше.
Чувак еще говорят или уже нет?
— Вы упомянули современный сленг. Но ведь вы переводите и книги прошлых лет, отголоски прошлого. Как вы работаете с архаизмами? Переводите ли их в современный сленг? И не звучит ли это фальшиво?
— Здесь две разные задачи. Я много работаю со старыми текстами, с XIX веком. Недавно переводила роман Марии Карелии — очень популярной массовой писательницы конца XIX века. Она и для своего времени архаизировала текст. Мне это легко даётся — просто потому, что есть начитанность, есть внутренний камертон. Я знаю, как звучит русская архаизированная проза XIX века: Лесков, Баратынский, Вяземский. Это звучит у меня в голове, и я делаю это безбарьерно.
А вот с чем у меня сложности — это современная литература для молодёжи, Young Adult. Лет 10–12 назад я ещё справлялась: моему сыну сейчас 30, и когда ему было 16–18, я всё время слышала их язык. Я знала, что такое «жесть», «предки», «шнурки в стакане». Но прошло 10 лет — и всё изменилось. Сейчас я постепенно отказываюсь от таких книг, потому что у меня нет этой лексики. Боюсь, что уже не успеваю за ней.
— Вы стараетесь быть ближе к читателю или к автору? Переводить буквально его фразу или адаптировать под русского подростка?
— Это надо совмещать. Вы сейчас очень чётко сформулировали одну из главных проблем перевода: у каждого текста есть автор и есть адресат. Эти две вещи ты постоянно держишь в голове. Тексты, написанные без учёта адресата, к переводчику, как правило, не попадают — издательство всегда думает о том, на какую аудиторию оно рассчитано. Если текст для трёх друзей автора — пожалуйста, за свой счёт, но мы в это вкладываться не будем. Так что фильтр работает ещё до того, как книга попадёт ко мне.
Дальше я, конечно, должна думать о русском читателе. Но если автор решил говорить сложно и непонятно — я должна делать то же самое. Недавно я переводила книгу о кураторах в интернете и соцсетях — о том, как структурируется контент. Тема живая, интересная. Но есть проблема: в англоязычной традиции считается, что научная книга должна быть написана очень умным языком. Автор излагает доступные вещи так заумно, что я просто замаялась. И я не могу изложить это иначе, я не имею права — должна передать ту же «научность». Это условная англоязычная научная речь. В русском языке у нас тоже есть своя научная речь, но они не совпадают. Вместо того чтобы сказать просто, я должна написать «в процессе анализа данной проблемы было выявлено». Сидишь, мучаешься, чувствуешь себя крокодилом.
Мне всегда жаль учёных, которые умеют говорить о серьёзном просто, но не могут себе этого позволить — потому что так не принято. А по-моему, это здорово. Но так не делают.
Перевод — это работа в команде
— А бывало такое, что редактор менял перевод, и голос автора тоже менялся?
— Вообще, мне с редакторами везло. У коллег бывали проблемы, когда редактор начинает тянуть в одну сторону, переводчик — в другую, чуть ли не до скандала. Но честно говоря, глядя со стороны, всегда трудно сказать, кто прав. Хочется сказать: «Маша, ты крутая, а редакторша — дура». Но если смотреть профессиональным глазом, обычно всё сложнее.
Бывают случаи, когда редактор и переводчик видят текст по-разному. Это плохо. Художественный перевод — это работа, где много верных решений. Если переводчик придумал одно, а редактор — другое, это беда. У меня такого давно не было. Хотя недавно я переводила книгу, где не всегда считала редакторские правки естественными, но во многом верила редактору — видимо, он лучше владел этим пластом.
Редактура — сложная область. Я сама иногда работаю редактором. Чистого текста, вышедшего из двух рук, не бывает — это всегда четыре руки. Когда люди работают в команде — это классно. Бывает и наоборот: редактор слишком добрый, не замечает косяков, а ты потом видишь, что они есть. Но главное — работа в тандеме.
Я часто развеиваю мечты молодых коллег-интровертов: «Я буду переводчиком, буду сидеть за компьютером и никого не видеть». Ребята, так не работает. Переводчик — член команды. И переводчик — публичная личность.
— Вы уже говорили о десятках, если не сотнях книг, над которыми работали. А если бы внезапно прилетела задача оставить для потомков только одну книгу, которая говорила бы о вас, — что бы вы выбрали?
— Здесь, наверное, ответа будет два. Так вышло, что самый первый мой опубликованный поэтический перевод — это стихотворение Киплинга «Песня о религии центуриона». Крови из «Сверстенбадена» больше никогда не было. Но, как правило, бывает так: ты сделал первый перевод, он вышел, а потом кто-то перевёл лучше. А здесь получилось иначе — этот перевод жив до сих пор, он переиздаётся. Это было почти 40 лет назад. Он выжил, показал свою жизнеспособность, и, хуже того, он мне самой нравится. Так что, наверное, я бы хотела оставить именно его.
А второе — уже почти реклама, свеженькое и то, что меня сейчас интересует больше всего. Я сделала новый перевод Винни-Пуха. Причём это именно перевод, а не пересказ, который сделал Борис Заходер. И это для меня не просто перевод — это социокультурный вопрос. Для нас Винни-Пух — это один образ, один текст. А тут приходит Александра Викторовна с другим текстом. Что будет? Мне интересно посмотреть. В идеале хотелось бы, чтобы перевод остался, но я готова к тому, что он выйдет пару раз и уйдёт в прошлое, не победив в этой социокультурной борьбе. Но пока катастрофы не случилось, я ещё надеюсь, что он останется.
— Получается, что перевод — это вроде бы одно целое, но каждый переводчик подходит к тексту по-своему?
— Конечно, конечно. Я как раз упомянула: правильных решений может быть много, поэтому один и тот же текст, переведённый разными переводчиками, — это разные тексты. Вот посмотрите на «Гамлета» — хрестоматийный случай. Один из недавних переводов родился в Пушкине — перевод Андрея Олеара. Очень интересный, очень классный, очень профессиональный. Но он не мешает существовать переводам Кроненберга, Сергея Степанова, недавно появившимся ещё нескольким текстам. Кстати, недавно появился перевод Григория Кружкова — тоже человек из Томска. Так что Томск — прямо столица Гамлета.
— Вы сказали: «У перевода может быть много решений». Молодые специалисты часто боятся сделать неправильное решение, идут как будто по одной грани — или верной, или неверной. Какой совет вы могли бы дать, чтобы не бояться и пробовать разные пути?
— Не бояться. Но здесь есть тонкая грань между «не бояться» и «пойти в отрыв» — сделать что-то, не похожее на оригинал. Грань между этими вещами помогает находить только опыт. О, какой я классный дала совет молодому специалисту! Но если серьёзно, главный совет: не бойтесь ошибаться и не бойтесь спрашивать. Глупых вопросов не бывает. Вот я про вышивание задаю очень глупые вопросы — и мне нормально. Потому что мы не можем всё уметь, и мы не рождаемся всё умеющими. Поэтому не бойтесь принимать решения. Если есть у кого спросить — спросите. Подойдите к старшему коллеге и скажите: «Как вы думаете, моё решение правильное или нет?» Он подумает и скажет: «Ну, вроде ничего». И вы пойдёте дальше. Всё обязательно получится!
Интервью было записано в рамках Фестиваля искусства и чтения «ТОМ IV», организованным ТГУ и Сибирским филиалом ГМИИ им. А.С. Пушкина в мае 2026 года. Фестиваль посетили более 15 тысяч человек и 75 спикеров со всей страны. За четыре дня прошло 78 событий: две выставки, круглые столы, дискуссии и лекции с участием художников, издателей, авторов книг и переводчиков из Томска, Красноярска, Новосибирска, Екатеринбурга, Москвы и других городов России.